Неточные совпадения
— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как же
не защищать человека, когда
знаешь, что он половину зол делает от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем
причиной несчастья другого, даже и
не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также большую несправедливость.
Попробовал было еще зайти кое к кому, чтобы
узнать, по крайней мере,
причину, и
не добрался никакой
причины.
Оказалось, что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись они в саду при лунном свете, что губернатор даже бы отдал за него дочку, потому что Чичиков богат, как жид, если бы
причиною не была жена его, которую он бросил (откуда они
узнали, что Чичиков женат, — это никому
не было ведомо), и что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что отец и мать никогда
не согласятся, решился на похищение.
— Я даже в этом уверена, — продолжала она, — хотя ваше поведение несколько сомнительно; но у вас могут быть
причины, которых я
не знаю, и их-то вы должны теперь мне поверить.
К счастью, по
причине неудачной охоты, наши кони
не были измучены: они рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я
узнал Казбича, только
не мог разобрать, что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!..» Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Теперь я должен несколько объяснить
причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны человека, которого я никогда
не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в моей жизни на большой дороге; следовательно,
не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает только смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек и сожалений.
«Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал,
не знаю;
знаю только то, что если я
причиною несчастия других, то и сам
не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так.
Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидел меня совсем одетого; я ему, однако ж,
не сказал
причины. Полюбовавшись несколько времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию, чтоб
узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.
Этих первоначальных
причин я
не знаю, но вам они должны быть известны.
— Эк ведь комиссия! Ну, уж комиссия же с вами, — вскричал Порфирий с совершенно веселым, лукавым и нисколько
не встревоженным видом. — Да и к чему вам
знать, к чему вам так много
знать, коли вас еще и
не начинали беспокоить нисколько! Ведь вы как ребенок: дай да подай огонь в руки! И зачем вы так беспокоитесь? Зачем сами-то вы так к нам напрашиваетесь, из каких
причин? А? хе-хе-хе!
— Еще
не всё-с, — остановил ее Петр Петрович, улыбнувшись на ее простоватость и незнание приличий, — и мало вы меня
знаете, любезнейшая Софья Семеновна, если подумали, что из-за этой маловажной, касающейся одного меня
причины я бы стал беспокоить лично и призывать к себе такую особу, как вы. Цель у меня другая-с.
— И я мог иметь свои
причины, хотя вы их и
не узнаете.
Он
знал и понимал общие
причины такого разъединения; но никогда
не допускал он прежде, чтобы эти
причины были на самом деле так глубоки и сильны.
— Да ведь и я
знаю, что
не вошь, — ответил он, странно смотря на нее. — А впрочем, я вру, Соня, — прибавил он, — давно уже вру… Это все
не то; ты справедливо говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие
причины!.. Я давно ни с кем
не говорил, Соня… Голова у меня теперь очень болит.
Скорее в обморок, теперь оно в порядке,
Важнее давишной
причина есть тому,
Вот наконец решение загадке!
Вот я пожертвован кому!
Не знаю, как в себе я бешенство умерил!
Глядел, и видел, и
не верил!
А милый, для кого забыт
И прежний друг, и женский страх и стыд, —
За двери прячется, боится быть в ответе.
Ах! как игру судьбы постичь?
Людей с душой гонительница, бич! —
Молчалины блаженствуют на свете!
Все бы это прекрасно: он
не мечтатель; он
не хотел бы порывистой страсти, как
не хотел ее и Обломов, только по другим
причинам. Но ему хотелось бы, однако, чтоб чувство потекло по ровной колее, вскипев сначала горячо у источника, чтобы черпнуть и упиться в нем и потом всю жизнь
знать, откуда бьет этот ключ счастья…
Он замолчал и
не знал, что делать. Он видел только внезапную досаду и
не видал
причины.
Только что Штольц уселся подле нее, как в комнате раздался ее смех, который был так звучен, так искренен и заразителен, что кто ни послушает этого смеха, непременно засмеется сам,
не зная о
причине.
Въезжая в сию деревню,
не стихотворческим пением слух мой был ударяем, но пронзающим сердца воплем жен, детей и старцев. Встав из моей кибитки, отпустил я ее к почтовому двору, любопытствуя
узнать причину приметного на улице смятения.
— Разве я
не знаю, что я дурно поступил? Но кто
причиной, что я поступил так?
Вообще Долли казалось, что она
не в спокойном духе, а в том духе заботы, который Долли хорошо
знала за собой и который находит
не без
причины и большею частью прикрывает недовольство собою.
Степан Аркадьич
знал, что когда Каренин начинал говорить о том, что делают и думают они, те самые, которые
не хотели принимать его проектов и были
причиной всего зла в России, что тогда уже близко было к концу; и потому охотно отказался теперь от принципа свободы и вполне согласился. Алексей Александрович замолк, задумчиво перелистывая свою рукопись.
По тону Бетси Вронский мог бы понять, чего ему надо ждать от света; но он сделал еще попытку в своем семействе. На мать свою он
не надеялся. Он
знал, что мать, так восхищавшаяся Анной во время своего первого знакомства, теперь была неумолима к ней за то, что она была
причиной расстройства карьеры сына. Но он возлагал большие надежды на Варю, жену брата. Ему казалось, что она
не бросит камня и с простотой и решительностью поедет к Анне и примет ее.
— Да, — продолжала Анна. — Ты
знаешь, отчего Кити
не приехала обедать? Она ревнует ко мне. Я испортила… я была
причиной того, что бал этот был для нее мученьем, а
не радостью. Но, право, право, я
не виновата, или виновата немножко, — сказала она, тонким голосом протянув слово «немножко».
― Как вы гадки, мужчины! Как вы
не можете себе представить, что женщина этого
не может забыть, ― говорила она, горячась всё более и более и этим открывая ему
причину своего раздражения. ― Особенно женщина, которая
не может
знать твоей жизни. Что я
знаю? что я
знала? ― говорила она, ― то, что ты скажешь мне. А почем я
знаю, правду ли ты говорил мне…
— Вы
знаете, что
не это было
причиною нашей размолвки. Но как бы то ни было, мы
не нуждались друг в друге, вот главное; в нас слишком много было… как бы это сказать… однородного. Мы это
не сразу поняли. Напротив, Аркадий…
Это было существо доброе, умное, молчаливое, с теплым сердцем; но, бог
знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли каких
причин, у ней на дне души (если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем
не можно было излечить, да и назвать ее ни она
не умела, ни я
не мог.
— Любил бы… точно, —
не теперь: теперь моя пора прошла, а в молодых годах… да
знаете, неловко, по
причине звания.
— Я ее лечу. Мне кажется, я ее —
знаю. Да. Лечу. Вот — написал работу: «Социальные
причины истерии у женщин». Показывал Форелю, хвалит, предлагает издать, рукопись переведена одним товарищем на немецкий. А мне издавать —
не хочется. Ну, издам, семь или семьдесят человек прочитают, а — дальше что? Лечить тоже
не хочется.
От этих людей Самгин
знал, что в городе его считают «столичной штучкой», гордецом и нелюдимом, у которого есть
причины жить одиноко, подозревают в нем человека убеждений крайних и, напуганные событиями пятого года,
не стремятся к более близкому знакомству с человеком из бунтовавшей Москвы.
— Правда, вы
не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года это дело было. Я потому и упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы
не знали о сем,
не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с тех пор все более и более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были
причиной! Это уж
не Дидерот-с!
— Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам напомнить, если вы только
не знали того, — с особенным и весьма строгим внушением проговорил прокурор, — что вы имеете полное право
не отвечать на предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого
не имеем права вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой
причине.
— Об этом, конечно, говорить еще рано. Облегчение
не есть еще полное исцеление и могло произойти и от других
причин. Но если что и было, то ничьею силой, кроме как Божиим изволением. Все от Бога. Посетите меня, отец, — прибавил он монаху, — а то
не во всякое время могу: хвораю и
знаю, что дни мои сочтены.
Причина замедления Ивана Федоровича заключалась в том, что Алеша,
не зная в точности его московского адреса, прибегнул, для посылки телеграммы, к Катерине Ивановне, а та, тоже в неведении настоящего адреса, телеграфировала к своей сестре и тетке, рассчитывая, что Иван Федорович сейчас же по прибытии в Москву к ним зайдет.
Нехлюдов говорил довольно ясно, и мужики были люди понятливые; но его
не понимали и
не могли понять по той самой
причине, по которой приказчик долго
не понимал. Они были несомненно убеждены в том, что всякому человеку свойственно соблюдать свою выгоду. Про помещиков же они давно уже по опыту нескольких поколений
знали, что помещик всегда соблюдает свою выгоду в ущерб крестьянам. И потому, если помещик призывает их и предлагает что-то новое, то, очевидно, для того, чтобы как-нибудь еще хитрее обмануть их.
—
Не говорите,
не оправдывайтесь; я
знаю причину: боялись…
«Я кругом виновата, милая Наташа, что
не писала к тебе по возвращении домой: по обыкновению, ленилась, а кроме того, были другие
причины, о которых ты сейчас
узнаешь. Главную из них ты
знаешь — это (тут три слова были зачеркнуты)… и что иногда
не на шутку тревожит меня. Но об этом наговоримся при свидании.
— Кстати о бабушке, — перебила она, — я замечаю, что она с некоторых пор начала следить за мною;
не знаете ли, что этому за
причина?
Другая
причина — приезд нашего родственника Бориса Павловича Райского. Он живет теперь с нами и, на беду мою, почти
не выходит из дома, так что я недели две только и делала, что пряталась от него. Какую бездну ума, разных знаний, блеска талантов и вместе шума, или «жизни», как говорит он, привез он с собой и всем этим взбудоражил весь дом, начиная с нас, то есть бабушки, Марфеньки, меня — и до Марфенькиных птиц! Может быть, это заняло бы и меня прежде, а теперь ты
знаешь, как это для меня неловко, несносно…
Все слышали, что Вера Васильевна больна, и пришли наведаться. Татьяна Марковна объявила, что Вера накануне прозябла и на два дня осталась в комнате, а сама внутренне страдала от этой лжи,
не зная, какая правда кроется под этой подложной болезнью, и даже
не смела пригласить доктора, который тотчас
узнал бы, что болезни нет, а есть моральное расстройство, которому должна быть
причина.
— А то прочитаешь в газетах, например, вот хоть бы вчера читал я, что шведский король посетил город Христианию: и
не знаешь, что этому за
причина?
—
Знаю, кузина,
знаю и
причину: я касаюсь вашей раны. Но ужели мое дружеское прикосновение так грубо!.. Ужели я
не стою доверенности!..
Что за чудо? Лопухов
не умел вспомнить ничего, чем бы мог оскорбить его, да это и
не было возможно, при их уважении друг к другу, при горячей дружбе. Вера Павловна тоже очень усердно вспоминала,
не она ли чем оскорбила его, и тоже
не могла ничего отыскать, и тоже
знала, по той же
причине, как у мужа, что это невозможно с ее стороны.
Конечно, это недоразумение
не могло бы быть продолжительно; по мере приближения развязки, расспросы Крюковой делались бы настойчивее; она или высказала бы, что у ней есть особенная
причина знать истину, или Лопухов или Вера Павловна догадались бы, что есть какая-то особенная надобность в ее расспросах, и двумя — тремя неделями, быть может, несколькими днями позже дело все-таки пришло бы к тому же, к чему пришло несколько раньше, благодаря неожиданному для Крюковой появлению Кирсанова в мастерской.
То, что «миленький» все-таки едет, это, конечно,
не возбуждает вопроса: ведь он повсюду провожает жену с той поры, как она раз его попросила: «отдавай мне больше времени», с той поры никогда
не забыл этого, стало быть, ничего, что он едет, это значит все только одно и то же, что он добрый и что его надобно любить, все так, но ведь Кирсанов
не знает этой
причины, почему ж он
не поддержал мнения Веры Павловны?
Видишь, хотел меня экзаменовать, а сам
не знал главной
причины, почему это нехорошо.
Поэтому, если вам
не угодно, чтобы я
узнал причину вашего очень опасного положения, я
не буду
узнавать.
Они созданы, ибо, нося на себе образ вечности, имеют его
не от себя,
не суть causa sui [
Причина самого себя (лат.)],
не знают вечности актуально, а лишь потенциально.
Основание же и
причину к тому мы
не должна
знать...
Рассуждая же в восходящем направлении (ανιόντες), скажем, что она
не есть душа, или ум,
не имеет ни фантазии, ни представления, ни слова, ни разумения;
не высказывается и
не мыслится;
не есть число, или строй, или величина, или малость, или равенство, или неравенство, или сходство, или несходство; она
не стоит и
не движется,
не покоится и
не имеет силы,
не есть сила или свет;
не живет и
не есть жизнь;
не сущность,
не вечность и
не время;
не может быть доступна мышлению;
не ведение,
не истина;
не царство и
не мудрость;
не единое,
не единство (ένότης),
не божество,
не благость,
не дух, как мы понимаем;
не отцовство,
не сыновство, вообще ничто из ведомого нам или другим сущего,
не есть что-либо из
не сущего или сущего, и сущее
не знает ее как такового (ουδέ τα οντά γινώσκει αυτόν ή αΰθή εστίν), и она
не знает сущего как такового; и она
не имеет слова (ουδέ λόγος αυτής εστίν), ни имени, ни знания; ни тьма, ни свет; ни заблуждение, ни истина; вообще
не есть ни утверждение (θέσις), ни отрицание (αφαίρεσις); делая относительно нее положительные и отрицательные высказывания (των μετ αύτη'ν θέσεις καί οίραιρε'σεις ποιούντες), мы
не полагаем и
не отрицаем ее самой; ибо совершенная единая
причина выше всякого положения, и начало, превосходящее совершенно отрешенное от всего (абсолютное) и для всего недоступное, остается превыше всякого отрицания» (καί υπέρ πασαν αφαίρεσιν ή υπεροχή των πάντων απλώς οίπολελυμένου και έιε' κείνα των όλων) (de mystica theologia, cap.